Изображение сгенерировано нейросетью

В мировой политике всё чаще обсуждаются вещи, которые ещё недавно считались невозможными. Заявления Дональда Трампа о потенциальной покупке Гренландии — не эксцентричная риторика и не дипломатический курьёз, а симптом более глубокого сдвига. Когда территория союзника начинает рассматриваться как объект сделки, это означает, что прежний язык международных отношений больше не работает. Колумнист наш сайт, политолог Ислам Кураев анализирует, зачем Трампу понадобилась Гренландия, как отреагировали Европа, Россия и Китай, почему военные жесты ЕС выглядят символическими, и что эта история означает для стран вроде Казахстана, которые пытаются сохранить нейтралитет в мире, где правила всё чаще уступают место давлению и торгу.

Откуда возникла идея

История с Гренландией началась не с кризиса и не с конфликта. Она началась с реплики Дональда Трампа, произнесённой так, как он привык говорить о бизнесе и сделках. В 2019 году он заявил, что США рассматривают возможность покупки Гренландии, поскольку остров «важен для национальной безопасности». Тогда это выглядело как эксцентричность. Европейские СМИ смеялись, датские политики возмущались, эксперты разводили руками.

Но именно в этой кажущейся несерьёзности и был скрыт смысл. Трамп не шутил — он проверял границы допустимого. Можно ли вслух говорить о территориях союзников как о предмете сделки? Можно ли разрушить табу, не прибегая к силе? Гренландия оказалась идеальным тестом: далёкая, малонаселённая, формально европейская, но стратегически критическая. Арктика, редкоземельные металлы, будущие морские маршруты, американская база Туле — всё это превращает остров в актив, цена которого будет только расти.

Логика Трампа и его цели

Для Трампа Гренландия — это не вопрос международного права и не вопрос истории. Это вопрос эффективности. Он мыслит категориями активов, обязательств и выгоды. В его логике США десятилетиями платили за безопасность Европы, не получая адекватной компенсации. Он говорил об этом прямо: Америка защищает, Европа привыкает.

Гренландия в этой логике — не экзотика и не провокация, а символ счёта, выставленного союзникам. Даже если сделка невозможна, сам разговор о ней меняет правила игры. Он показывает, что безопасность, суверенитет и союзнические обязательства больше не являются священными. Они обсуждаемы. А значит, торгуемы.

С точки зрения международного права вероятность перехода Гренландии под контроль США минимальна. Остров входит в состав Дании, обладает широкой автономией и собственными институтами власти. Ни Копенгаген, ни сами гренландцы не выражали желания менять статус.

Но Трампа это не останавливает.

Его интересует не юридический результат, а психологический эффект. Если невозможное становится темой публичного обсуждения, оно перестаёт быть невозможным. Сегодня обсуждается покупка острова, завтра — условия военного присутствия, послезавтра — перераспределение сфер влияния. Сам факт разговора уже разрушает прежнюю архитектуру мира.

Реакция в мире

Реакция Европы оказалась быстрой, но слабой. Дания отреагировала наиболее резко. Премьер-министр Метте Фредериксен назвала саму идею абсурдной и подчеркнула, что «Гренландия не продаётся». Эти слова звучали как вынужденное напоминание о базовых принципах, которые раньше не требовали защиты.

Президент Франции Эмманюэль Макрон говорил осторожнее, но тревожнее. Он напоминал, что Арктика не является пространством для односторонних решений, и призывал Европу «перестать быть наивной» в вопросах собственной безопасности. По сути это было признание: Европа чувствует, что прежний мир уходит, но не знает, как действовать в новом.

В Германии ограничились правильными, но пустыми формулировками о «неприемлемости подобных подходов» и важности международных норм. Европа говорила правильные слова, но не имела инструментов давления. Возмущение не превращалось в действие.

После заявлений Трампа в Европе заговорили об усилении военного присутствия в Гренландии. Звучали сообщения о направлении ограниченных контингентов, совместных патрулях, символическом усилении безопасности. На практике речь шла о десятках, в лучшем случае сотнях военнослужащих — цифрах, которые выглядят почти анекдотично на фоне размеров острова и стратегических задач региона.

Гренландия — крупнейший остров в мире, с экстремальными климатическими условиями и колоссальной протяжённостью. Разговоры о «защите» этой территории силами, сопоставимыми с усиленной ротой, выглядят скорее как жест политического самоуважения, чем как реальная стратегия. Эти контингенты не способны ни защитить остров, ни изменить баланс сил, ни стать фактором сдерживания.

Это военная мимика. Попытка показать присутствие там, где нет готовности к ответственности. Европа демонстрирует флаг, но не силу. И в Вашингтоне это прекрасно понимают.

НАТО молчит. Альянс не стал комментировать ситуацию напрямую, избегая конфликта с Вашингтоном. Это молчание оказалось показательным. Оно продемонстрировало: внутри НАТО нет механизма защиты от давления со стороны лидера альянса. Формально структура существует, но политически она всё больше зависит от воли одного центра силы.

Россия заняла холодную и выверенную позицию. В Москве подчёркивали, что история с Гренландией — это вопрос отношений США с их союзниками, но одновременно напоминали о нарастающей милитаризации Арктики. Прямого осуждения не последовало. Вместо этого ситуация была использована как аргумент: Запад сам разрушает те принципы, на которые раньше ссылался.

Китай отреагировал ещё осторожнее. Пекин говорил о необходимости соблюдения международного права и многостороннего подхода к арктическим вопросам, параллельно напоминая о своём статусе «приарктического государства». Для Китая эта история стала иллюстрацией двойных стандартов и подтверждением того, что правила работают избирательно.

История с Гренландией тесно связана с Украиной. Это ещё один рычаг влияния на Европу. Посыл прост: американская поддержка не является безусловной. Сегодня обсуждается остров в Арктике, завтра — объёмы помощи Киеву, послезавтра — формат американского присутствия в Европе. Безопасность превращается в предмет торга.

Казахстан: нейтралитет как стратегия в непредсказуемом мире

Для Казахстана вся эта история — не экзотический сюжет из далёкой Арктики, а отражение новой реальности, в которой предсказуемость исчезает быстрее, чем формируются новые правила. Здесь хорошо понимают: нейтралитет сегодня — это не удобная позиция «между», а сложная и постоянная работа по удержанию баланса.

Казахстан давно живёт в условиях, где международные договорённости не гарантируют стабильности, а интересы крупных игроков меняются стремительно. Именно поэтому Астана делает ставку на многоуровневую дипломатию и постоянный диалог с ключевыми центрами силы, прежде всего с Вашингтоном. Регулярные контакты с США — это не жест лояльности и не выбор стороны, а попытка снизить неопределённость в мире, где решения всё чаще принимаются ситуативно.

Показательным шагом в этом контексте стало присоединение Казахстана к «Авраамским соглашениям». Это решение не про Ближний Восток в узком смысле и не про символические альянсы. Это сигнал о готовности быть включённым в новые форматы глобального диалога, которые возникают вне привычных многосторонних институтов. Казахстан демонстрирует, что понимает логику времени: если мир всё чаще решается через гибкие коалиции и прямые договорённости, игнорировать эти форматы — значит остаться за пределами процесса.

Назначение Ержана Казыханова на должность специального переговорщика дополняет эту картину. Это не формальная кадровая перестановка, а признание сложности задачи. Казыханов — дипломат, привыкший работать в условиях высокой турбулентности, где нейтралитет нужно не декларировать, а ежедневно подтверждать переговорами.

В Астане ясно понимают: сохранить нейтральность сегодня — значит постоянно быть в контакте, постоянно объяснять свою позицию и постоянно адаптироваться. В отличие от Европы, где нейтралитет часто звучит как моральная декларация, в Казахстане он воспринимается как инструмент выживания в мире, где правила больше не гарантируют защиту.

Идея неформального «Совета мира», которую Трамп продвигал в разных формах, логично вписывается в эту картину. Решения принимаются не в международных институтах, а в закрытых переговорах между теми, у кого есть ресурсы и влияние. Это не заговор и не теория. Это отказ от прежнего лицемерия.

Вывод

Гренландия в этой истории — не цель. Это индикатор. Маркер того, что эпоха универсальных правил заканчивается. Мир больше не притворяется предсказуемым и справедливым. Он становится жёстким, циничным и торгуемым.

Вопрос сегодня не в том, купят ли Гренландию. Вопрос в том, кто сумеет выстроить свою дипломатию в мире, где непредсказуемость становится нормой, а способность договариваться — ключевым ресурсом выживания.